Кочующий цветок История модного дома KENZO
	Имя Кензо в Японии примерно такая же «редкость», что и Сергей в России. Однако когда его произносят как нарицательное, становится понятно: речь идет о совершенно определенном человеке — дизайнере Кензо Такаде. Вернее, о модной марке, носящей его имя.
	Автор: Анна Карабаш Выпуск: HAIR'S HOW #97 декабрь/2005 Размещено: 29.12.2005 (Голосов: 9, Рейтинг: 5) Прочитано: 1225 раз; Комментарии: пока нет. Комментировать » | More

За каждой созданной Кензо вещью стоит вполне осознанная и зрелая идеология, именуемая «номадизм» (от греческого nomados — «кочующий»). Причем ключевое слово было произнесено им самим еще до первых рецензий и сторонних умозаключений. В компании Kenzo давно не видели своего знаменитого «крестного» в режиме live. Потому что по происхождению Кензо — японец, а в душе… цыган.

Трудности перевода. Имиджи–Токио–Париж

Опыт кочевничества Кензо Такада приобрел задолго до появления в своем лексиконе первых «измов». Родившийся в маленькой японской деревушке с «говорящим» названием Имиджи, он был пятым ребенком в семье. С увлечением рассматривая страницы популярного журнала мод Sunflower, украдкой взятого со стола старшей сестры, малыш постепенно обнаружил, что вместо традиционных мальчишеских увлечений ему гораздо интереснее клеить бумажные наряды для кукол. То, что считается вполне общим местом в собирательной биографии мужчин-дизайнеров XX века, не на шутку встревожило родителей Кензо. Они всерьез посчитали, что сын не вполне здоров: в Японии тех лет профессия портного не являлась ни особо почитаемой, ни особо престижной. Откуда им было знать, что в Европе виртуозов кройки и шитья называют гордым словом «дизайнер» и что иногда они не уступают в известности артистам или политикам.

Когда пришла пора получать аттестат зрелости, отец с матерью призвали юношу не морочить себе голову нелепыми фантазиями, а поступать в Токийский университет на факультет английской литературы. Воспитанный на традиционном для японской семьи уважении к старшим, Кензо успешно сдал вступительные экзамены, но не проучился в университете и семестра — по-прежнему интереснее всех мудрых книг ему казались модные журналы.

Денег, которые он получал за грунтовку холстов, работая подмастерьем у художника, не хватало для того, чтобы полноценно питаться, но было достаточно, чтобы оплачивать курсы дизайна одежды. И в девятнадцать лет Кензо становится студентом школы дизайна Soen. Его не могло смутить даже то, что к аудитории преподаватели обычно обращались «уважаемые студентки» — на своем курсе он был единственным представителем сильного пола. Спустя три года Такада получает ежегодную премию Soen, работает на заказ для недорогой сети женской одежды, становится обладателем старенького дома на окраине японской столицы.

Этим все могло вполне и завершиться, если бы, как уже говорилось выше, Кензо не был в душе настоящим цыганом.

Осознать себя истинным кочевником ему помог случай и… жилищно-коммунальные службы Токио, которые неожиданно сообщили, что по генплану перспективного строительства его ветхое жилище подлежит сносу. Взамен Кензо полагалась компенсация, равная по нынешним временам примерно 800 евро. Вместо того чтобы впасть в уныние, юноша страшно обрадовался и стал мучительно подсчитывать, хватит ли ему этого, чтобы оплатить билет на корабль до Марселя, потом на поезд до Парижа и потом — чтобы продержаться во французской столице первое время, пока он не найдет себе какой-то источник дохода.

Мода 60-х говорила исключительно по-французски, совершенно не желая понимать иероглифов. К этому молодой человек был готов, ведь у него уже скопилось достаточное количество аргументов — эскизов будущих коллекций, — для того чтобы на пальцах объяснить Франции достоинства японского модного языка.

Он снял крохотную комнатушку на площади Клиши и свободные от случайных заработков часы просиживал с чашкой кофе и стаканом воды в уличных кафе, рассматривая прохожих. Иногда под видом журналиста из Японии Кензо удавалось прорваться на показ мод, но там он не обзавелся нужными знакомствами: мешали застенчивость и очень скверный французский.

Ему было уже почти тридцать лет, однако никаких комплексов по поводу собственной несостоятельности «начинающий парижанин» не испытывал. Как правило, нынешним молодым людям в этом возрасте не знакомо щемящее чувство предвкушения собственного расцвета — оно забывается в раннем детстве. Им неизвестен и сладостный привкус абсолютной свободы неприкаянного человека.

К своим тридцати они — совершенно взрослые люди, измученные трудоголической гонкой за статусом… И все оттого, что в детстве им сказали: Моцарт написал свою первую оперу в шесть лет, а Эйнштейн сформулировал теорию относительности в двадцать с небольшим. Зато Кензо за несколько лет, проведенных в Париже, неплохо освоил французский и приобщился к трудам современных философов, с радостью узнавая свои мысли в зеркале их теорий.

Остановка «Сакура». Jungle Jap–Kenzo

Медитируя в парижских кафе над эскизами одежды, которые еще не знал, как можно будет применить, Кензо как будто настроился на волну времени, на радиостанцию, которая только-только начала вещать. Став одним из ее первых «радиослушателей», он осознал смысл своих траекторий. А убедился в их правильности, когда прочел труды постмодернистов Делеза и Гваттари. Те понимали «кочевничество» не в буквальном — пространственном — смысле, говоря о номадизме как о факторе индивидуальной свободы, о внутренней мобильности. Это был особый, не сразу понятный европейским путешественникам вид туризма — перемещение по самому себе. Делез и Гваттари сравнивали номадизм с восточной игрой го, противопоставляя ее европейским шахматам. У шахмат — строго ограниченное пространство и строгая логика правил. В игре го все гораздо менее предсказуемо: каждый бросок камешка на песке придает новое ситуативное значение получившимся фигурам. В постмодернизме номады — люди новой формации. Лучше всего их описала известная феминистка Рози Брайдотти. По ее словам, номады — это «кочевые субъекты, которые принципиально отличаются от мигрантов и изгнанников тем, что не являются бездомными или насильственно перемещенными, но, скорее, оставившими всякую идею, желание или ностальгию по закрепленности». Их грамматическое время — несовершенное, их стиль — передвижение без установленного заранее места назначения. Кензо без труда узнал в этом портрете себя.

Как-то раз, когда он пил вино с одной из своих парижских приятельниц, зашел разговор о самых первых детских воспоминаниях. Знакомая Кензо припомнила, как, отвечая на вопрос «откуда берутся дети?», родители долго потчевали ее байкой про аиста. Такада, в свою очередь, рассказал о версии соотечественников — в Японии детям объясняют, что их нашли в цветах. Девушка была так очарована этой историей, у нее так по-детски засветились глаза, что стало понятно — жители Старого света ничего не смыслят в цветах, их языке и магических свойствах. Ведь любой житель Японии знает: в период цветения сакура может дать ответ на любой, даже самый сложный, вопрос. Европейцы просто никогда не видели красивейшего японского сада!

Это был знак. «Камешки» судьбы случайно сложились так, что стало ясно, в каком направлении должно продолжиться «путешествие». В своем первом бутике Jungle Jap Кензо сам нарисовал на стене огромную розу, а показ одной из коллекций устроил на мосту Pont Neuf, расставив по периметру горшки с цветами.

Париж в один голос заговорил об удивительном японце. Журнал Elle в 1971 году пишет о нем: в Париже, где о моде знают, кажется, все, такого еще не видели. Мол, взяв три метра хлопка и кусок ленты, без иголок и ниток, Кензо сумел создать платье-цветок, который, как живой, расцветает на девушках. «От его вещей ощущение такой же детской радости, как от первоцветов, распускающихся в весеннем саду», — вторила женскому журналу обычно сдержанная Figaro.

Кензо тут же становится этаким драгоценным экзотическим цветком на модной клумбе Парижа — и запускает марку одежды имени себя. Короткие, отменно сидящие жакеты Кензо Такада предлагал носить с платьями в форме цветов, с крупными воланами и рюшами. Небрежно подпоясанные объемные свитера и длинные юбки пришлись по вкусу французским студенткам, которые только-только поняли дразнящий вкус слова «либерте» и прониклись свободолюбивым кодексом жизни американских хиппи. Не случайно одна из лучших коллекций 1973 года называлась Romania — это был мессидж. В сознании европейцев Румыния всегда ассоциировалась с цыганами.

После «взятия» Парижа Кензо показывает свою коллекцию на открытии легендарного клуба Studio 54 в Нью-Йорке — и с этого часа к нему приходит признание международного бомонда.

Показ весна—лето 1975/1976 вошел в историю моды как демонстрация «самой японской» коллекции самого европейского из японцев, которые когда-либо обосновывались в Париже. Что не совсем правда. Несмотря на то что форма кимоно была основополагающей, в моделях коллекции прослеживались явные китайские мотивы — в виде атласных тканей супернасыщенных цветов. Оставили свой след и цыгане — а кто же еще сподвиг Кензо на длинные цветастые юбки в складку? Впрочем, что говорить, если в той легендарной коллекции особо дотошные исследователи находят даже египетские мотивы…

Япония — любимая, но не самая важная точка на карте фантазий Кензо Такады: будь он писателем или художником, мы бы попали в воображаемую страну, которой никогда не было на карте мира. У него там был бы свой народ, со своим диковинным фольклором и необычайно красивыми традициями. «Традиции» — весьма весомое для Кензо слово. Например, он всегда начинает эскиз одежды с изображения девичьей головы — это важный элемент в мировом фольклоре, рисовать человека первобытные представители большинства этносов всегда начинали с головы. В бутиках Kenzo — что тоже любопытно — никогда не найдешь безголовых манекенов, которые попадаются в витринах бутиков других марок.

Сам процесс создания коллекции выдавал в Кензо истинного номаду — он никогда не видел сразу финальную картину. Большую часть времени занимала первая вещь, будь то юбка или пальто, в которой концентрировалась новая идея.

От нее дизайнер обычно и «путешествовал» дальше в своих фантазиях, развивая пойманную тему. Фэшн-критиков этот метод совершенно очаровал, на его основе они сформулировали новую эпоху в моде, которая, кстати, длится до сих пор: по-английски это называется mix & match, что означает примерно «смешивай и подбирай». До этого действовали законы total look, когда считалось хорошим вкусом полностью одеваться в вещи одной марки, и более того — из одной коллекции. Новую же моду уже задают не дизайнеры, а стилисты, которые для фэшн-съемок умело сочетают вещи разных марок в рамках одного образа. И по-настоящему модного человека выдает навык тонко сочетать вещи «из разных опер» в своем гардеробе. Для mix & match свежие, как первые цветы, вещи Kenzo до сих пор подходят идеально — они уживаются как с джинсами или простым минималистским свитером, так и со смокингом или коктейльным платьем, придавая уместную стилевую остроту.

Чужие ноты. Kenzo–Gokan Kobo

В 1987 году вышел первый женский аромат от Кензо — Kenzo de Kenzo. Цветочный, безусловно, — какой же еще? На флаконе был изображен бутон цветка — видимо, одного из тех растений в сказочных джунглях, которые существовали только внутри Кензо Такады. Позже он рассказал и о прочих цветах — каждый из ароматов L'Eau par Kenzo, Kenzo Jungle, Flowerbykenzo становился хитом, поскольку ни в одной стране мира нельзя найти таких диковинных цветов с редкими ароматами, какие произрастают в душе этого японца.

Но путешествия по внутреннему саду — дело тонкое. В какой-то момент Кензо понял, что стал слишком оседлым. Застоялся на одном месте. Он продал свою марку концерну LVMH в 1993 году: человеку, который по сути своей цыган, обременительно обладание чем-то серьезнее зубной щетки. Еще семь лет служил главным дизайнером своей марки, но потом ему показалось, что в мире моды стало слишком активно пахнуть деньгами. Когда эти «ноты» стали доминировать над его любимыми цветочными, господин Такада ушел. Говорил, что куда — не знает (конечно, откуда номаде знать, куда он собрался?). Однако, когда в 2000 году решил зарегистрировать свою марку в Японии, попросту не смог этого сделать, потому что LVMH использует логотип Kenzo даже на японском.

Так вышло, что имя Kenzo ему вообще не принадлежит. И когда господин Такада восстановил внутренний баланс и вновь решил вернуться в моду, он начал свое новое путешествие как будто налегке — то есть не пользуясь раскрученностью своего имени. Он занялся предметами интерьера и назвал свою марку Gokan Kobo. С ней он и дебютировал на парижском интерьерном салоне Maison D’Objet весной этого года. А от своей детской страсти к женской одежде никак не может избавиться, хотя номадам не положено привязываться к кому-либо и чему-либо. Господин Такада сейчас снова в моде — недавний показ первой коллекции его новой марки Yume прошел в рамках последней парижской недели прет-а-порте.

А на месте арт-директора Kenzo сейчас еще один путешественник по собственному внутреннему миру — Антонио Маррас. Он не любит выезжать с родного острова Сардиния, при этом поклонниц Kenzo в каждой коллекции «отправляет» в весьма экзотические путешествия. После долгих смен дизайнеров на посту арт-директора Kenzo наконец-то правильный «цыган». Но это уже другая сказка.